Пропустить навигацию
 
В данный момент модерируется

Олег Линецкий: Естественное решение проблемы терроризма

Версия 4  Нажмите чтобы просмотреть историю документа
Bookmark and Share
Создан : 14.01.2015 18:07 Олег Линецкий - Последнее изменение :  16.01.2015 16:30 Олег Линецкий

Естественное решение проблемы терроризма


Terrorism.jpgНа фоне волнений вокруг расстрела журналистов в Париже очередной раз подумалось, что с точки зрения естественного подхода выход из нынешней кризисной ситуации в мире парадоксально прозрачен. Чтобы Запад (в самом широком смысле) смог понять Восток, ему нужно научиться признавать и выражать свои чувства. Чтобы Восток смог понять Запад, ему нужно научиться признавать свой разум. В этом смысле последние события являются разворачиванием общего паттерна неуважения к важным аспектам собственных переживаний.


Представьте на минуту как Обама и/или Меркель делают заявление Путину, в котором объявляют, что западная цивилизация обижена на Россию, выдвигают список из сотни пунктов за 300 лет и в деталях рассказывают о болезненных и оскорбленных чувствах, своих и своих предков. Они не просто «обеспокоены», но откровенно обвиняют его, ссылаясь на утрату душевного равновесия. Они указывают, что терпение на пределе: еще немного – и они потеряют контроль над собой. Пристально уставившись исподлобья, они предостерегают, что эта обида, не будучи решенной, благословением создателя будет передаваться из поколения в поколение, пока не будет получен реванш, а молитвы всей Европы будут направлены Богу на восстановление чувства справедливости. После чего предлагают сесть за стол переговоров и обсудить реальные интересы, исходя из болезненных точек друг друга.


Звучит утрированно и нереально? Возможно. Позвольте теперь объяснить природу такого решения. Начну с бытовой истории. Когда-то в квартире над нами жила многодетная семья. Долгое время с ними не было сложностей, но с какого-то момента ситуация изменилась. Я начал обращать внимание, что играя, дети до полуночи носились по дому, создавая неприятный грохот. Это вызывало мое негодование. Я чувствовал это невыносимым и злился на соседей. Естественно, я не раз поднимался к ним, чтобы выразить свои чувства, и слышал в ответ либо «мы имеем право», «да, да, слышали, но это же дети» или подобные, и все продолжалось без изменений. Ситуация осложнялась тем, что рационально я был с ними во многом согласен и не представлял что они могут сделать с непослушными детьми, но боль есть боль – ей логика не указ. Может они могли повлиять на детей, а может нет – это спорный вопрос.


Чем дольше это продолжалось, тем больше агрессии это вызывало. Я не чувствовал, что мои просьбы принимаются во внимание. Как будто специально шум становился все громче. Я жаловался в ЖЭК и приглашал соседей в гости, чтобы развить отношения. Они отказывались, и напряжение еще больше нарастало. Чем чаще я ощущал смесь головной боли и бессилия, тем чаще в уме проносились образы мести и мелких терактов. Хотелось достучаться, встряхнуть соседей. Если я обижен, то сосед должен был признать свою вину, но он не соглашался. Если он не чувствует уважение к моей боли, значит нужно обнаружить связь моей боли и его боли, чтобы он ощутил каково это. Я начал узнавать больше о соседях, искать их уязвимые места. Я чувствовал себя очень обиженным.


Однажды вечером я снова вышел из себя, жестко и довольно лично выразил наболевшее. В ответ я неожиданно услышал жалобу на нашу собаку, которая якобы лает и создает им аналогичные неудобства. Во многом это было преувеличением, поскольку это случается крайне редко. Однако я заметил, что мое состояние моментально изменилось. Обида на время улетучилась и практически сменилась чувством вины. Я опешил. Раньше я не смотрел на вопрос с этой стороны, и понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить как часто и как поздно лает собака, насколько это могло помешать соседям, правда это или отговорка. Даже сильно преувеличенной, тема откуда-то всплыла и обнажила дискомфорт, который изредка испытывали соседи. Напряжение ситуации неожиданно трансформировалось.


Теперь мы оба оказались отчасти виновными в дискомфорте друг друга и оба оказались жертвами невнимательности друг к другу. Каждый из нас имел инструмент управления комфортом другого. Это создало предпосылку для диалога, которого не получалось раньше. Как это и чувствовалось, рациональные аргументы были только частью истории. Доверие им было невелико. Сосед не мог принять свою вину за шум и грохот, поскольку сознательно или несознательно сам был отчасти инициатором ночных игр с детьми. Он был обижен за собаку, но не хотел в этом признаваться, потому что крутые парни не обижаются. У меня же нарастала встречная обида, причем не столько на детей, сколько на неуважительное отношение. Какая-то значимая ложь ощущалась интуитивно. Агрессия и мысли о провокациях были направлены на разрушение панциря и контакт с живым человеком. Моя ночная истерика пробила его защиту и позволила выйти наружу чему-то подлинному. Так у нас появились встречные интересы, которые можно было согласовывать.


Живой контакт – это контакт с чувствующим и уязвимым человеком, не стесняющимся своей и уважающим чужую боль, способным сопереживать и выражать дискомфорт. Чем больше сосед сдерживал и прятал свои чувства, тем менее чувствительным он становился к моим просьбам, бессознательно больше провоцировал, вызывал больше обид и раздражения. И он был действительно виноват! Прежде всего, в том, что скрывал от меня камень за пазухой. Обида резко уменьшилась, когда он позволил себе быть уязвимым, ранимым и жалующимся. Так я смог ощутить балансирующее обиду чувство вины, предваряющее разговор по существу. Как только я извинился, он и сам смягчился, пожаловался на свои сложности и мы вместе обсудили, что можем сделать друг для друга. Конечно, полностью дети не перестали шалить, но шум несколько уменьшился и главное – он перестал быть болезненным.


Возможно, кому-то будет ближе пример с маленьким ребенком, требующим у мамы пойти в кино или купить игрушку. Чем более сдержанным и рациональным будет ответ родителей, тем меньше доверия будет такому ответу со стороны ребенка. Чрезмерные рационализации усиливают истерики. И наоборот, ответные истерики (как выражение избытка чувств) их обычно успокаивают. Ребенок интуитивно знает, что мама умнее и может его обхитрить. Если она чересчур рациональна, ребенок ощущает, что его не слышат, и усиливает свое требование. Однако если в ее словах появляется привкус страдания, сожаления, внутреннего конфликта, то ребенок больше склонен согласиться с решением родителя, возможно даже не понимая его. Например, мама может ответить: «Знаешь, я тоже хочу повести тебя в кино, но если мы это сделаем сейчас, то мы не успеем на встречу с бабушкой, и мне будет неловко, потому что я ей обещала. Мы вместе с тобой и папой позже решим, когда пойдем в кино».


Если мама позволяет показать ребенку, что она тоже живая, чувствует, сомневается, учитывает различные интересы и не всегда знает лучшее решение, то ребенок быстрее успокаивается и легче доверяет. Если этого не происходит, и ребенок усиливает истерику, решение состоит в том, чтобы усилить нерациональную аргументацию: «Я понимаю, что тебе сейчас это очень хочется, но я просто разрываюсь, я не понимаю, как сейчас все учесть! Когда ты так требуешь, я чувствую себя беспомощной. Ты предлагаешь обмануть бабушку?» Ребенок просит увидеть и принять его чувства, его страдания нереализованных желаний. Противопоставить чувствам можно чувства с другой стороны; причиной терпеть одно страдание может быть только другое страдание. Разумное объяснение может быть воспринято как черствость родителя, его следование шаблону. Громче крикнуть не поможет, поскольку на уровне чувств останется ощущение, что мертвый план дороже живого ребенка. В этом немало иронии, но у родителей, которые не боятся делиться своими болезненными состояниями, более сговорчивые дети – им не нужно криком пробивать броню. Естественно, если переусердствовать, дети будут запуганы и чрезмерно осторожны, но сейчас речь об истериках, чем, в сущности, и являются разного рода террористические атаки.


От Путина до аль-Багдади террористическая риторика звучит очень похоже: «мы обижены», «наши чувства оскорблены». Оскорблены песенками в церквях, развалом СССР, притеснением русских за рубежом, карикатурами на пророков и т.п. Когда чувства переполняют, а другая сторона не отвечает на них встречными чувствами, оказывается непонятно что с ними делать. Кажется, что партнер застрял в своих концепциях и предпочитает их живым людям и отношениям. Сначала они накапливаются в виде обид, но вскоре находят выход в слепой, разрушительной и импульсивной форме. Чем больше западный мир пытается держать лицо и делать вид, что знает лучшее решение всех проблем, тем больше накапливается энергия обиды и желание вдребезги разнести благодушный искусственный фасад. Почти как в случае с соседом или с родителем.


Пытаться проучить фундменталистов безнадежно. Они уже на пределе и даже собственная жизнь для них не имеет большой ценности. От этого их обиды только крепнут. Место разрушенной Аль-Каиды занимает более мощное «Исламское государство». Место ближневосточных авторитарных лидеров занимает более упрямый Путин. Проблема остается. Если есть обиженная сторона, то есть вероятный обидчик, у которого должны проснуться в ответ свои чувства. Что может заставить обиженную сторону терпеть страдание? Когда есть встречное страдание, это можно обсуждать и искать решение; когда его нет, виновник не просто очевиден, он вдобавок дерзко отрицает свою вину. Если Запад хочет изменить ситуацию, то в каждом из контекстов, в которых заявляются обиды, Запад должен высказать в ответ свои обиды и предложить совместное обсуждение. В противном случае не создается причины для диалога. По логике обиженной стороны виновный должен за все ответить!


Бывают конфликты, когда обе стороны уже знают свой контекст и интересы, но в данном случае ситуация иная, поскольку общий контекст еще не создан. Одна сторона обижена и чего-то хочет, а для другой это еще не стало предметом осознанного интереса, как в случае с соседом. У меня уже больная голова, а для него это не предмет разговора (или мусульмане сгорают от стыда от карикатур на пророка, а карикатуристы продолжают вещать о праве на свободу слова). Он должен сделать усилие, чтобы ощутить, что именно ему препятствует почувствовать общность и сострадание, помочь в решении моей проблемы. Чувства в этих ситуациях должны быть противопоставлены обидам. Если таких причин нет, он однозначно виновен в неуважении! Так обиды, как энергетическое явление, уравновешиваются, предваряя создание контекстов и конструктивное обсуждение интересов в них.


Обиды уравновешиваются чувством вины, предвосхищая поиск рациональных решений. Пока этого не произойдет, пока в той или иной форме не будут выдвинуты встречные обиды, разговор об интересах невозможен, поскольку в сознании обиженного еще нет внутреннего конфликта. Мама просто не хочет вести меня в кино или я сам не хочу чувствовать себя виновным перед ней и бабушкой (и готов сам отложить и переосмыслить свое желание)? Это ключевой вопрос. В этом смысле мы либо научимся говорить в ответ об обидах и неудобствах в терминах чувств или обиды фанатиков будут понемногу насыщаться и выравниваться чувством вины от сбитых боингов. Ведь этим обидам ничего (чувственного) не противопоставляется! Обиженный склонен обижать дальше, пока не почувствует страдание обидчика и достаточную степень вины.


Почувствуйте разницу.  Например, в одностороннем порядке принять меры, ограничивающие пребывание русскоязычных гостей в некоторых популярных курортах или создать информационное событие, в котором искренне выразить ценность отношений и значимость гостей из России, но также сообщить о многочисленных жалобах европейских постояльцев на шумное, агрессивное и фривольное поведение некоторых русских; признаться в незнании других способов улаживания проблемы, чем временное ограничение резервирования на время поиска лучшего решения. В первом случае в большей степени накапливается обида, во втором возникает больше сожаления и сопереживания. Подобного рода вещи сделать уважительно чрезвычайно тяжело, но их избегание приводит к озлоблению со стороны тех, кого в чем-то ограничивают. Это касается также любых явлений, особенно связанных с глобальными процессами.


Пока нет равновесия на уровне чувств, на уровне взаимного предъявления своих волнений, очень сложно перейти к обсуждению интересов. Как тогда знать какие интересы надуманные и происходят «от головы» и стереотипов, а какие стоят того, чтобы их учитывать? Что отличает реальные интересы от концепций и произвольных желаний? Как знать, что переговоры достигли ощутимого равновесия? Что определяет меру дозволенного? Как обсуждать интересы за столом переговоров, если партнер не проявляет уязвимости и не открывает свои чувства? Если мне больно или волнительно, а партнер остается «в голове», он не видит и не понимает меня как чувствующее живое существо. Возможно даже хуже, и он просто злонамерен. Я для него не являюсь субъектом, но остаюсь объектом, к которому он применяет свои привычные шаблоны. По крайней мере, в той ситуации, в которой я апеллирую к чувствам, а он к рассудку.


В этом смысле естественный подход, в частности, помогает прояснить механизм разноуровневой коммуникации:

  • Доводы чувств предполагают ответные чувства (бытие);
  • Доводы интересов предполагают ответные интересы (воля);
  • Доводы рассудка предполагают разумную аргументацию (разум);
  • Доводы действий предполагают встречные действия (опыт).


Соответственно устойчивое решение задачи на коммуникацию в конкретном напряженном контексте предполагает присоединение по чувствам/беспокойству, обсуждение интересов и желаний, поиск подходящей рациональной концепции и действия по ее реализации. Хорошее решение чувствуется как сбалансированное и успокаивающее.


Если мы слышим, что карикатуры оскорбляют чувства верующих, то их могут уравновесить или извинения или встречные заявления об оскорбленных чувствах верующих в атеизм и нигилизм, а не ссылки на теории о равных правах граждан. Если что-то оскорбляет чувства советских людей, то их уравновесить могут чувства тех, кто был оскорблен светскими демаршами в остальном мире, а не теории о невозможности пересмотра событий прошлого. Разумная аргументация здесь не работает. Она попросту не пересекается с энергетическими неконцептуальными явлениями.


Ситуация выглядит почти комичной, если бы не такой кровавой. Восток говорит в терминах чувств. Запад говорит в терминах рассудка. Они говорят о разном и на разных языках! Судите сами.


Если даже вы не жили в США, то возможно обращали внимание на сюжеты о школах в голливудских фильмах. Если ребенка обидели, не приветствуется придавать этому серьезное значение. Нужно найти свое место в группе, решить вопрос, не нарушая правил системы, не создавая неудобств, не выходя за рамки и желательно не отходя от кассы. В идеале торгуясь, прибегая к рациональной аргументации. Если это не удается, то «жизнь продолжается», «после драки кулаками не машут». И Боже упаси вспоминать прошлые обиды. Это лишь крохотный пример того, как чувства вытесняются, а способности рассудка превозносятся.


Обида стала во многом психологическим табу на Западе, особенно в США. Английский язык даже вытесняет ее из языка. Есть много различных слов, но нет такого, которое выражает смысл нашего понятия. Есть возмущенный, недовольный, травмированный, оскорбленный и масса других слов, но чувства затаенной и отложенной агрессии, содержащей причину негодования, я не встречал. Есть близкое качество «passive-aggressive», категорически осуждаемое в обществе. Обида табуируется, а чувство вины оправдывается – всякое бывает. Запад мотивирует людей не обижаться, но искать рациональный выход. Если это не удается, нужно просто успокоиться. Жаловаться на Западе не прилично, нужно быть эффективным, активным и позитивным.


Между тем, обида имеет свой глубокий смысл. Напряжение никуда не девается, даете вы ему выход или нет. Если этот феномен отрицается, то чувства постепенно подавляются и реванш бессознательно берется на уровне рассудка, когда подходящие аргументы подбираются в пользу обиженного (Запад просто не осознает, как болезненно гремит над головой у Востока). Если обида осознается, ее можно осмыслить и обсудить, потребовать извинений, хотя иногда она бесконтрольно выражается в виде истерики, нередко даже массовой.


В этом одно из наших базовых различий. В пограничной ситуации западный человек в большей мере ориентирован на разум, восточный – на внутреннюю меру. Если душевное равновесие нарушено, значит сейчас что-то не правильно, что бы там логика или история не утверждала. Человек восточной ментальности на Западе чувствует нехватку душевности, некоторую суетливую роботичность, формальность и некритичность людей – это одно из проявлений. Человек западной ментальности на Востоке чувствует оценивающее зависание в состояниях, недоверчивость и не понимает восточную иррациональность – это тоже оно. Обратная сторона восточной душевности – ранимость и мстительность. Обратная сторона западного гуманизма – толстокожесть и лицемерие. Запад учится на ошибках, Восток – ориентируется на предчувствия. Запад проактивен, Восток запаздывает.


Сам феномен чувств они понимают по-разному. В восточном восприятии чувства содержат важную нравственную составляющую. Виноват – должен извиниться, обижен – должен истребовать сатисфакцию (конечно, своя вина чаще оправдывается чужими обидами). Причем, поскольку чувства не определяются нами, голос чувств – это голос Бога в нас. Обиженность Путина, как и обиженность Гитлера, придает ему абсолютную уверенность в правоте (однажды он также провалится в бездну вины, но пока Запад молчит о своих чувствах, он ее просто не видит). Чувства на Востоке указывают на направление выравнивания. Это космический источник морали. Восстановления душевного равновесия, основанного на чувствах, считается богоугодным делом.


В западном восприятии чувства в большей мере – это аффективные и тревожные состояния. Они воспринимаются как болезненные напряжения, с которыми борются массажами и Прозаком. В них нет божественной или нравственной ценности. Обратите внимание, в английском языке нет аналога русскому понятию «нравственность» (как мораль, берущая начало изнутри, а не извне). Западная мораль построена на человеческих соглашениях и эволюционирует вместе с ними. Чувства же скорее носят сигнальный характер. Чувство меры на Востоке определяется откровением изнутри, чувство меры на Западе определяется социальными конвенциями. Соответственно, на Востоке чувства уравновешивают, на Западе – их успокаивают. Это кардинально разные способы переживания реальности!


Для Запада выразить чувства – это передать степень обеспокоенности. Для Востока выразить чувства – это различить обиженную и виновную стороны. Более чувствительный на Западе – тот, кто воспринимает более тонкие паттерны. На Востоке – тот, кто более тонко ощущает отклонение от равновесия. На Западе превозносится внутренний художник, на Востоке – внутренний судья. Запад больше ориентирован в прошлое и будущее, с трепетом обращаясь к урокам истории. Восток ориентирован на «здесь и сейчас», находя моральные ориентиры в чувствах текущего момента. На Западе надежный аргумент – обоснованное научное исследование. На Востоке – в большей мере собственное переживание. Для мудрости Запад учится и накапливает знания, Восток медитирует и отбрасывает знания. Запад стремится к просвещению, Восток – к просветлению. Признак силы на Западе – доверие большого числа людей, признак силы на Востоке – умение выдерживать глубокие паузы. На Западе доверяют образованным, на Востоке – сильным духом. Без понимания этих важных различий Восток так и останется «делом тонким». Отчасти это также возможность понимания мужского и женского подходов.


В своих негативных и экстремальных формах восточный подход страдает чрезмерной вседозволенностью, пренебрежением к ограничениям и общественным нормам, беспечным отношением к будущему, неуважением к трудностям развития и разуму в целом. Из-за пристального внимания к душевным состояниям, перед лицом неопределенности Владимиры и Мухаммеды страдают избыточной ранимостью и обидчивостью, создающей предпосылку истеричного высвобождения внутреннего террориста.


Радикальные формы западного подхода страдают излишней авторитарностью, навязыванием сложившихся шаблонов общественного договора и моделей развития, фанатичным отношением к созданию лучшего мира и усовершенствованию самого человека, неуважением к собственному внутреннему сопротивлению и чувствам в целом. Из-за пристального внимания к снижению фоновой тревожности, перед лицом неопределенности Биллы или Робы становятся собственными фашистами, рационализируя свои обиды и подавляя те аспекты себя, которые не согласуются с высокими идеалами всеобщего согласия. Эти подавленные обиды в дальнейшем мешают увидеть их собственное пренебрежение чувствами других людей.


Естественный подход, как учение о чувствах, позволяет видеть, учитывать и уравновешивать эти важные различия. Он детально разбирает дополняющие аспекты душевных волнений, увеличивая объем восприятия. В частности, чувства-как-напряжения мы можем дополнить пониманием чувств-как-дисбаланса. Это естественный путь интеграции моральных оснований Запада и Востока, западной гуманистической духовности и восточной созерцательной духовности! Это возможность создания полноценного мультикультурализма и уважительного диалога культур.


Террористическим явлениям западная ментальность ставит откровенно поверхностный диагноз. ОНИ – архаичные, дорациональные, фундаменталистские традиционалисты, живущие практически животными инстинктами. МЫ – развитые, постмодернистские, цивилизованные, творческие и разумные люди. Некоторые западные философы, такие как Кен Уилбер, лишь ухудшают ситуацию, относя ориентацию на чувства к более низким стадиям развития и трактуя терроризм исключительно как защиту фанатиками своих мифических догм. Они попросту не схватывают чувственную мотивацию, поскольку ориентированы на поиск рациональных объяснений. В результате эволюционные теории (воде Спиральной динамики) и теории развития объясняют поведение террористов низким уровнем развития, чем еще больше оскорбляют восточную ментальность, явно или неявно. Это равносильно тому, как ставить женский стиль переживания ниже по уровню развития, чем мужской. Такой «диагноз» вопрос не решает и напряженность не уменьшает. (Кстати, этот текст может также быть полезен для определения склонности к западной/восточной и мужской/женской ментальности.)


Из изложенного выше понятно, что не зависимо от уровня развития, чувства на Западе воспринимаются в большей степени как негативные напряжения, а на Востоке как абсолютная нравственная мера со всеми вытекающими из этого различиями. Запад внутренне стремится к максимальному снижению напряженности, Восток стремится к максимальному выравниванию баланса! На любом уровне развития людям на Востоке сложнее подавить Бога в себе (прежде всего обиду, чувство несправедливости) в пользу принятых обществом норм и условностей. От чувств не удается легко отмахнуться, поскольку они имеют другой субъективный вес. Против чувств – значит против Бога. Их нужно обслуживать так же, как на Западе обслуживают личные бренды. Причем, как в случае с соседом, не гармонизированная фоновая прошлая обида мешает видеть безнравственное поведение в настоящем. Это объясняет, почему обида за карикатуру может легко затмить даже расстрел журналистов. В восточной культуре Бог обычно на стороне обиженных, а не разумных. Это не логика низших уровней, а логика другого измерения.


На примере с ребенком понятно, что мама может принять элегантное решение как везде успеть, которое все равно оставит обиду у ребенка и, наоборот, она может просто отказать, сохранив при этом чувственный баланс. Вопрос не столько в качестве решений, сколько в обратной связи на чувства ребенка. Обида будет накапливаться, если он не чувствует причины отказа. Он может рационально понимать объяснения, но если они не подкрепляются выражением досады и сожаления со стороны матери (со-страданием), они попадают в категорию пустых отговорок.


Иными словами, мамино концептуальное решение воспринимается, если его предваряет внутренний конфликт: и кино пропустить не хочется и перед мамой быть виноватым не хочется. Обиду трансформирует собственное осознание ребенка: «мне не безразлично и личное страдание и мамино страдание». Если часть с виной отсутствует, баланс нарушается и не создается причины растворения обиды и пересмотра своих желаний. Когда мама боится показать ребенку, что он также создает ей неудобства – она воспитывает будущего домашнего террориста. Этот террор направлен на разрушение масок, на воссоздание живого общения. С кем больше цацкаются – в итоге часто остается самыми обиженными. Не потому, что они неблагодарны, а потому, что от них скрывали доставляемый ими дискомфорт, скрывали правдивые чувства, отказывали в искренности, манипулировали, не считали равными и полноценными. Снисходительное отношение бывает очень обидно.


Не случайно Америку чаще других обвиняют в лицемерии. Действительно, она тщательно скрывает свою уязвимость и более других позволяет себе в одностороннем порядке влиять на события в мире. Это очень по-американски: мы более развиты когнитивно, у нас есть научные обоснования, поэтому имеем моральное право решать за других; мы лучше знаем как правильно. Им вторят европейцы: мы достигли высот постмодернизма и плюрализма, поэтому имеем право над всем иронизировать. Почему механизм обиды здесь должен работать иначе?


Чем больше Америка тащит весь мир в направлении сверхчеловека, а Европа деконструирует и высмеивает всевозможные традиционные основы под предлогом свободы, тем больше терроризма рождается в ответ. Кто сказал, что мир должен стремиться к развитию? Кто сказал, что мир должен стремиться к свободе? Кто сказал, что с той же скоростью и по тому же проторенному пути? Почему эти решения принимаются без людей, которых это непосредственно касается? Это ли не доминирование и высокомерие? Трансформации могут быть благими и разумными, но на уровне чувств они будут восприниматься чуждыми и неуважительными, пока человек сам не ощутит внутреннего болезненного конфликта, который обслуживают предлагаемые решения.


Для этого нужно не так уж и много. Вместо самоуверенной заботы о благе человечества вопреки воле некоторой части этого человечества, можно научиться выражать свои чувства там, где вмешательство из лучших побуждений вызывает обиды и сопротивление (как в случае с курортом). Заявляя с должной искренностью о своем страдании, мы отчасти обнажаем свою уязвимость, но в ответ получаем значительно больше – принятие чувств растворяет обиды и открывает путь пониманию. Кроме того, важно понимать, что чем менее существо развито, тем оно более ранимо и импульсивно (достаточно вспомнить детей), и тем более рискованно не учитывать его голос.


Идею статьи можно обобщить в нескольких фразах. Что движет терроризмом? Как правило, по словам самих же террористов, обиды и неуважение. Что ослабляет силу обиды? Если мы не правы, то извинение. Если мы хотя бы отчасти правы, то уважительное заявление встречных обид, выражение собственной боли и страдания от действий обиженного, которое может вызвать балансирующее чувство вины. Обиды (и терроризм как их отражение) очень сложно победить, поскольку давление и наказание их только подкрепляют. Обиду можно лишить энергии, сглаживая виной и направляя энергию в русло обсуждения интересов.


Для этого нужно открыть собственные сердца, но особым образом. Не просто впустить, простить и принять, но громче кричать о собственном страдании в тех самых ситуациях, в которых обвиняют окружающих маленькие и большие террористы. Если наш голос окажется слабее, значит нам не так больно как им, а если сильнее, они смогут это почувствовать. Я полагаю легче открыто заявлять о своих неудобствах, чем дожидаться терактов. Особенно в мстительной восточной среде критически важно учиться уважать и обсуждать чувства, даже когда еще нет вариантов решения, поскольку ум обиженного человека еще закрыт диалогу. Душевное общение (как доверительный обмен душевной тяжестью и жалобами на жизнь) – основа согласия на Востоке.


Террористическое послание несложно. Наша вина оказывается или в неосторожных действиях или в сокрытии болезненных чувств, нашей глубинной мотивации. Одергивая, люди напоминают нам, что мы в этом мире не одни и наши поступки влияют на окружающих. Самоуверенно отмахиваясь от обвинений, мы порой усиливаем напряжения обиды до такой степени, что они питают ужасные и грубые явления, цель которых одна – привлечь внимание к страданиям окружающих. В примитивной и уродливой форме терроризм учит, что на уровне боли/чувств (иначе говоря, перед Богом) все равны. Американских модернистов терроризм учит, что боль запредельна рассудку. Европейских постмодернистов терроризм учит, что боль запредельна категориям реального и нереального, истинного и ложного. Чувственное равновесие Востока способно уверенно противопоставить себя как рационализму, так и релятивизму.


«Хотите мое согласие в том, что затрагивает и меня тоже? Покажите, что именно затрагивает вас, чтобы я мог почувствовать и учесть это в должной мере. Примите мое согласие как проявление дружеской заботы о вашем страдании, но не нужно мной манипулировать или меня заставлять». Мелкие и крупные выпады предвосхищают расширение человечности, побуждая нас учитывать неудобства других, делиться собственными неудобствами и создавать новые формы взаимозависимости.


Если вы слышите заявления об оскорбленных чувствах, значит, в прошлом имели место конкретные ситуации неуважения и недостатка коммуникации. У одной из сторон осталось недоумение, почему именно пришлось отказаться от каких-то своих интересов. Один яркий пример в памяти у большинства. Гитлер пришел к власти на волне обиды немецкого народа на несправедливость Версальского договора, положившего конец Первой мировой войне. Это не значит, что соглашения были обязательно несправедливы и их необходимо пересматривать. Это значит, что Антанта не была достаточно искренней в выражении своего страдания и в чувствах немецкого народа осталось впечатление об унизительном принуждении силой. Иначе говоря, Антанта не позаботилась о создании у немцев достаточного чувства вины по поводу ее вклада в развязывание первой мировой войны (что особенно иронично, учитывая первое название союза Англии, Франции и России как «Сердечное согласие»). Войны питаются энергией обид. В результате пришлось пройти Вторую мировую войну, после которой у немцев нет недостатка чувства вины, а Европа научилась говорить о своих душевных страданиях.


Приходит время учиться обмену чувствами, который может предотвратить многие конфликты. Задача Запада (прежде всего США) – постепенно сбрасывать маски неуязвимых суперменов, открывать свою ранимость, учиться жаловаться и понимать свои чувства. Задача Востока – учиться терпению и использованию творческих возможностей своего интеллекта. Я вижу это как текущий вектор движения цивилизации. По каждому напряженному эпизоду, в котором остаются горькие обиды людей, живущих с нами в одной глобальной деревне, нужно начинать вести душевные переговоры, обсуждать чувства и взаимные претензии. Возможно, в привычном мировом порядке придется что-то пересмотреть, если текущее положение дел не соответствует душевному равновесию и не найдется чувственных аргументов для оправдания страданий других. Пожалуй, лучше так, чем проходить через террористические атаки и новые войны обиженных. Это может быть по-восточному медленнее, но значительно устойчивее, поскольку лишает обиды энергии. Как говорится, «хочешь идти быстро – иди один, хочешь идти далеко – идите вместе».


Я искренне сочувствую погибшим в Париже журналистам, но «я не Шарли»! Во Франции, в густонаселенной мусульманами стране, рисовать карикатуры на пророка – это проявление дерзости и мелкая террористическая атака. В моем понимании свобода слова – это скорее когда я свободен говорить о себе, о своих убеждениях и своих чувствах, нежели иронизировать над другими, игнорируя их культурные особенности. «Мне бы хотелось доверять правительству, но сейчас я не чувствую себя с ним защищенным» - это выражение чувств и проявление свободы слова. «Я чувствую общность с людьми многих конфессий, но мне больно видеть радикальные проявления исламизма и страдания мусульман из-за предубеждений» – это свобода и чувства. Однако всякого рода «верующие в старца на небе – недоразвитые фанатики» – это уже истерика и обидная провокация! На Западе за это могут пожурить, а на Востоке могут и казнить.


Растопить лед в чьем-то сердце – значит вызвать в человеке вину и сожаление за свои неосмотрительные действия. Прямые обвинения и наказания в чистом виде лишь озлобляют человека. «Ты виноват», «так нельзя», «это нарушает наши принципы» – это концепции, доверие которым не велико на Востоке. «Мы с тобой связаны и когда ты так делаешь, это причиняет мне/нам страдание» – это более корректное выражение чувств, которое ослабляет защиты и предваряет диалог. Корректный формат выражения чувств, интуитивно понятный на Востоке, предполагает создание парадокса – одновременное подчеркивание того как много нас связывает и насколько сильно мы задеваем друг друга. Вместо жестоких карикатур и сухих заявлений об обеспокоенности, на фоне отстаивания своих ценностей, нам нужно больше живых чувств как в журналах, так и в дипломатии. В этом залог снижения напряженности и роста мировой стабильности.


 

Олег Линецкий, 2015

Еще статьи на похожие темы:

http://integralportal.ru/people/oleg/blog/2013/01/19/

http://integralportal.ru/docs/DOC-2321

http://integralportal.ru/docs/DOC-2281

Комментариев (0)

Добавил(а) в закладки: (0)

Больше похожего

  • Восстановление данных …