Пропустить навигацию
 
В данный момент модерируется

Воля/Бытие. Элемент пространства.

Версия 1 
Bookmark and Share
Создан : 21.07.2015 18:10 Олег Линецкий - Последнее изменение :  21.07.2015 18:37 Олег Линецкий

Психотерапия западной философии (отрывок).

 

/Ниже ссылка на полный PDF файл для скачивания и удобного чтения OFFLINE./

 

 

ВОЛЯ И БЫТИЕ. ПЯТЫЙ ЭЛЕМЕНТ.

Creation-of-Adam.jpg

 

«Между «есть Бог» и «нет Бога» лежит громадное поле, которое с большим трудом проходит истинный мудрец».

Антон Чехов

Пятое значительное противоречие, волнующее и разделяющее людей, содержит направление, известное в западном мире как философия экзистенциализма. Одними из первых экзистенциалисты отметили и детально исследовали особый объект восприятия, названный ими экзистенцией (индивидуальным бытием или существованием).

Всматриваясь в природу возникновения интерпретаций, они обнаружили, что выбору толкования феноменов предшествует состояние возбуждения, удивления или тревоги, которое и побуждает далее направлять внимание, проявлять какой-либо интерес, делать выбор, выносить суждения и вступать в любую форму деятельности. На место «я мыслю, следовательно, существую», или даже «я желаю, следовательно, существую» пришло «я тревожусь, следовательно, существую» – как изначальная уверенность всего живого.

Действительно, сначала мы чувствуем беспокойство шумом за окном, а потом начинаем строить догадки, с чем это может быть связано. Таким образом, различные направления экзистенциализма объединяет положение «экзистенция предшествует эссенции», что на понятном современному человеку языке звучит как «волнение предшествует выбору интерпретации».

Если быть более точным, под экзистенцией понимается возбуждение, запредельное категориям рассудка и невыразимое как понятие. Ее невозможно исследовать как обычный объект и сложно наделить какими-либо свойствами. Она не определяется концептуально. Экзистенцию можно постичь как изначальную основу восприятия, когда наблюдатель и наблюдаемое еще нераздельны в недвойственном состоянии. Это то, что предшествует направлению внимания. В этом смысле экзистенция субъективно-объективна, поскольку доступна непосредственному восприятию, но не интерпретируется. Она спонтанно самообнаруживается и самоосознается без усилий. Экзистенция – не термин, который понимается, но скорее естественное состояние, которое узнается.

Пусть вас не смущает сложность описания. То, что зовется экзистенцией, хорошо знакомо каждому как состояние волнения или тревожности, как простое ощущение себя живым. До того, как мы интерпретируем это состояние как страх, раздражение, восторг или экстаз, оно ощущается как возбуждение и вибрация, готовность воспринимать и изумленная открытость неизвестному. Оно легче распознается в момент испуга или удивления, когда ум еще не успевает за «вау!» и между состоянием и его пониманием возникает оживляющий просвет. Это исходное состояние фонового возбуждения, непосредственно переживаемое бытие, непрерывно пронизывающее все проявления человека, стало предметом особого интереса экзистенциалистов. Мы уже касались этой темы выше, где связывали естественное состояние с напряжением, возникающим в пограничных ситуациях.

Несмотря на относительное согласие в вопросе статуса экзистенции, отношение к ней оказалось причиной серьезных расхождений. О чем говорит тревожное удивление? Как понять послание тонкого интуитивного шепота и явных состояний трепета? Являются ли они импульсом к действию, сигналом об опасности или выступают голосом совести? Исходя из различий в интерпретации первичного беспокойства, экзистенциалистов можно разделились на два лагеря: теистов и атеистов.

Независимо от формы своей веры, первые (К. Ясперс, М. Хайдеггер, М. Бубер, Л.Шестов) убеждены во внутренней целесообразности или осмысленности творения, которое направляется разумной абсолютной и запредельной силой. Они рассматривают экзистенцию как возможность обращения к трансцендентному источнику, к основе существования. Для представителей второго направления (Ж.-П. Сартр, А. Камю, М. Мерло-Понти) экзистенция ничем не обусловлена, бессмысленна и лишь напоминает о свободе выбора в чуждом и абсурдном мире. Таким образом, пятое важнейшее противоречие удивительно развернулось внутри одного философского направления.

  • Атеистический экзистенциализм исходит из убеждения, что не существует никакой высшей и направляющей силы. Человек заброшен, покинут и ему не на что опереться. Мы оказались в лишенном основания и гармонии мире, в котором религиозная надежда мертва и нам приходится выживать без истины, благодати и высшего смысла. По их мнению, к бытию человека неприменимы причинно-следственные связи, ничто внутреннее или внешнее над ним не властно. Человек есть единственная причина, создающая и реализующая себя. Изначально свободный, он сам определяет свою судьбу. Мы проектируем себя и несем полную ответственность за свои решения, поскольку никто другой не может делать за нас выбор. Экзистенция интерпретируется как источник абсолютной свободы, сущность которой – неограниченная возможность выбора и право действовать по своему усмотрению. Делая выбор, мы отталкиваемся от экзистенции, уменьшая дискомфортную тревожность. Согласно этой ориентации, признавая абсурдность объективного мира, подлинная личность должна бунто­вать и самостоятельно творить смыслы.

«Все существующее рождено без смысла, длится из немощи и умирает случайно».

«Прежде всего, чело­век просто существует, возникает, появляется и только потом определяет себя… Сначала он – ничто. Лишь потом он становится чем-то и сам делает себя тем, чем делает». Жан-Поль Сартр

  • Теистический экзистенциализм понимает свободу не как свободу воли, но как выход за пределы известного и даже необходимости делать выбор, разотождествление с умом и открытость экзистенции. Теисты смещают акцент на превосхождение или трансценденцию – скачок, который переносит человека из мира воления и мышления в тревожное состояние вопрошающего присутствия, в котором мы предстаем перед лицом небытия (Бога, Ничто, духовной основы). Эта ориентация признает реальность трансценденции, которая выводит человека на границу познания, где стирается грань между «Я» и «не-Я», бытием и небытием. Экзистенция в непосредственном опыте обнаруживает связь с «божественным» и обеспечивает соотнесенность со всем творением. Подлинная свобода здесь понимается как чувственная открытость Ничто, способность дистанцироваться от мира и обратиться к высшей силе. По мнению теистов, абсолютная истина укоренена в экзистенции, открывается в молчаливом акте присутствия и особенно явно в пограничных ситуациях. Это значит, что нам нужно учиться прислушиваться к бытию, к голосу совести, чтобы обнаруживать истинные смыслы.

«Существенно, чтобы человек в качестве экзистенции видел в своей свободе дар трансценденции. Тогда свобода человеческого бытия становится ядром всех его возможностей при руководстве им трансценденцией, Единым, благодаря чему он достигает собственного единства». Карл Ясперс

«Зов совести говорит в тревожном модусе молчания». Мартин Хайдеггер

Проще говоря, для атеистов свобода – это контроль, для теистов свобода – отпускание контроля. Для атеистов тревога – возможность утверждения воли, для теистов – необходимость открыться мирозданию. Одно и то же состояние и две диаметрально противоположные его интерпретации! Одних возбуждение стимулирует, других предостерегает. При этом многие теисты, в частности Хайдеггер, исходят из того, что не человек обладает свободой как свойством, а скорее изначальная свобода, первичная тревога, владеет человеком, вынуждая его озаботиться и принимать решения.

Очевидно, что противоборство между теистическими и атеистическими идеями обнаружилось в истории задолго до появления экзистенциализма, подобно тому, как ирония и критические теории появились задолго до постмодернизма. Однако только экзистенциальная философия в ХХ веке детально разработала эту тему. В основу разделения легло отношение к экзистенциальной тревоге – состоянию, которое связывает нас и трансцендентное (немыслимое, абсолютное).

Чтобы лучше понять, как рождаются разногласия этих ориентаций, снова рассмотрим пример пограничной ситуации. Для этого обратимся к простому созерцательному эксперименту.

Займите удобное положение сидя, при котором вы сможете расслабиться и ни о чем не размышляя пребывать в открытости присутствия. Мягко остановите взгляд перед собой и просто расслабленно будьте, не шевеля телом и не переводя взгляд. Позвольте себе мирно покоиться в этом состоянии, не отвлекаясь на зрительные объекты, ощущения в теле и возникающие мысли. Сформируйте твердое намерение не отвлекаться от присутствия. Проведите в этом состоянии открытого и неподвижного спокойствия хотя бы несколько минут…

Вы наверняка заметили, что успокоить внимание оказывается не просто. Даже если закрыть глаза, внимание все равно украдкой на что-то переключается. В определенный момент мы замечаем, что отвлеклись и находим себя вовлеченными во внутренний диалог, в мысли и образы. Воспоминание, что мы желали не отвлекаться, сопровождает небольшое, но характерное беспокойство.

Это беспокойство напоминает о праве изменить ситуацию и предвосхищает возможность произвольного выбора. Действительно, мы можем выбрать вернуться к присутствию или продолжать размышлять. Какой бы вариант ни случился, в каком бы направлении ни развернулся эксперимент, выбор связан с проявлением вашей воли. Склонным к атеистической ориентации людям это позволяет заявлять о первичности свободной воли и видеть в экзистенции источник безграничной свободы. В их понимании внимание направляется свободной волей индивида.

Вместе с тем, на момент выбора одного из вариантов что-то уже пошло не так. Несмотря на намерение оставаться в присутствии, мощная сила отождествления захватила внимание мыслями, образами и ощущениями. На какое-то время мы отдались ей, забывшись в сладостном мышлении. Вдруг произошло непредвиденное – под действием иной мощной силы, силы разотождествления, мы частично пробудились от захваченности мышлением и несколько насторожились, обнаружив себя в ситуации выбора. Сила трансценденции не просто переключила внимание помимо нашей воли, но также задала определенный уровень тревоги, соизмеримый с заинтересованностью в качественном выполнении эксперимента.

Ситуация выбора не могла бы возникнуть, если бы мы предварительно не освободились от слияния с воображением, не ощутили бы беспокойство от возможной потери чего-то значимого. В данном случае – потери присутствия. Иначе говоря, тревога (или экзистенция) отражает конфликт интересов или желаний, возникший в пространстве нашего восприятия. Хочу ли я и дальше оставаться в уме или хочу выполнить условие эксперимента и оставаться в открытости безмыслия? Тревога не просто пробуждает, освобождая от узости восприятия и возвращая к переосмыслению, она сигнализирует о возможном ущемлении каких-то интересов в пограничной ситуации.

Что еще могло бы побудить нас делать выбор, если мы вдруг не вспомнили себя? Ведь мы не помним о возможности выбора непрерывно. Мы не контролируем момент осознания отвлечения. Без участия некой силы, возвращающей нас к моменту выбора через пробуждение и связанное с ним чувство тревоги, свободная воля вообще не имела бы возможности проявиться! Причем, чем более мы чувствительны, чем более значимы для нас тонкие напряжения, тем раньше происходит вспоминание о возможности изменения!

Мы можем говорить о свободе принятия или отказа от любой из мыслей в момент выбора. Мы можем даже отказаться от всех вариантов и взять паузу, фактически опять выбирая присутствие. Однако мы не свободны не почувствовать тревогу и не разотождествиться с переживанием или мыслью, если уровень тревоги оказывается выше допустимого. Отчасти можно признать, что это мы сами склонны забываться, но мы не выбираем тревожиться и пробуждаться – какая-то сила делает это для нас. Загадочная формулировка Хайдеггера «Ничто ничтожит» означает, что бытие пробуждает от захваченности и возвращает к моменту выбора. Может мы и свободны выбирать, но не особенно свободны не тревожиться (имманентное) и не переключаться (трансцендентное). Иначе процесс обычной медитации не вызывал бы столько сложностей.

Для склонных к теистической ориентации людей это весомый аргумент в пользу первичности абсолютного начала, выступающего гарантом нашего освобождения. В их понимании экзистенция обеспечивает связь с высшим разумом, помогает понять иллюзорность происходящего, открывает возможность для переоценки и корректировки ситуации. Для них внимание определяется открытостью и чувствительностью к голосу тревоги, истины или совести. Таким образом, атеисты видят свободу и предательское молчание творения в той же ситуации, где теисты усматривают предопределение и связанность с трансцендентной основой (божественным, Духом или Ничто).

Что же направляет наше внимание и вообще формирует любой выбор, свободная воля или степень чувствительности к пробуждающему бытию? В пограничном примере становится очевидно, что оба фактора вносят свой незаменимый вклад. Оба подхода частично правы, пока не претендуют на исключительность своих представлений. Зависимость выбора от волевого акта не значит, что он определяется исключительно индивидуальным предпочтением. Аналогично, его зависимость от переключающей внимание силы и уровня чувствительности к беспокойству (или внутреннему голосу), не значит, что выбор определен исключительно силами судьбы.

Воля и бытие оказываются тесно взаимосвязаны. Выбор отчасти зависит от нашей воли, а отчасти от существования. Интерес отчасти определяется усилием, а отчасти степенью возбуждения при мысли об этом. Мы делаем выбор по своему усмотрению, но только когда способны почувствовать дискомфорт/удовольствие и признать это напряжение значимым. Кого-то уже беспокоит и мотивирует экология или миротворчество, а другие еще не чувствуют этих напряжений. Обычно нам не интересно то, что не связано с ожиданием страха или предвкушением удовольствия. Аналогично нас не волнует то, что когда-то в прошлом мы не выбрали объектом своего интереса.

Желания отражают ощутимые в пространстве восприятия напряжения. В свою очередь напряжения отражают беспокойства по поводу имеющихся желаний. Мы желаем или отвергаем то, что вызывает волнение, и нас волнует то, что мы желаем или отвергаем. Тревога напоминает об угрозе каким-то интересам. Новые же интересы возникают отчасти как реакция на тревогу. Нет волнения – нет волеизъявления. Это просто не трогает, мы не просыпаемся. Таким образом, вопрос выбора и самоопределения не может быть достоверно рассмотрен без включения обоих измерений.

Экзистенциалисты также отметили, что часть нашего восприятия непрерывно обращена к тревоге. Мы прислушивается к голосу бытия и проявляемся на фоне фундаментальной открытости, изначальной свободы, иначе мы попросту не могли бы переключать внимание. Знакомое многим «еще успею подготовиться к экзамену (или к поездке)» – отражение глубокого доверия и уверенности, что растущий уровень тревоги еще напомнит, когда действительно придет время.

Обе сферы тесно соединены между собой и мы испытываем сложности, когда они не согласуются. Нас беспокоит, когда мы сомневаемся и не можем принять конкретное решение, и нас также беспокоит страх неизвестности и боязнь отпускания. Доступный выбор далеко не всегда может целиком снять возникшее напряжение. Нам сложно как отождествляться с чем-то исключающим, так и пребывать в возрастающей тревоге неисключающего разотождествления.

Рассмотрим пограничную ситуацию из жизни, которая поможет яснее раскрыть тему. Например, вы увлеченно работаете в офисе и к концу дня находитесь в творческом подъеме. Неожиданно вы вспоминаете, что обещали семье заехать вечером в туристическое агентство, выкупить отложенные билеты. Эта мысль вызывает явное беспокойство и ставит перед необходимостью принять решение. С одной стороны, вопрос с билетами требует внимания, поскольку срок бронирования истекает. С другой стороны, вы страстно увлечены проектом и не хотите упустить вдохновение.

Вы испытываете напряжение, связанное с противоречием между субъективной волей творца и уровнем тревоги, которым сопровождается мысль пренебречь любым из собственных интересов. О чем говорит эта тревога? Нужно еще интенсивнее включиться в рабочий проект или отложить его на время, чтобы успеть в турагентство? Напоминает ли тревога, что вы – творец своей судьбы, который должен сам установить что важно, а что второстепенно или она предупреждает, что ситуация осложняется и побуждает открыться для каких-то новых возможностей? Уловите момент выбора интерпретации, когда вы видите оба возможные варианта и осознаете напряженное колебание. Внутренний конфликт ставит перед вопросом мудрого выбора, способного избавить от тревожной неопределенности. Какое решение может предложить философия?

  • Атеистическая ориентация склонна приуменьшать роль восприимчивости и превозносить значимость права на волеизъявление, независимость и неограниченность возможностей. Это ваша жизнь и у вас есть полное право решать, чем и когда заниматься. Для атеистов важно принятие твердого решения, будь то оставаться в офисе или ехать за билетами. Сомнение – удел слабых. Нужно уверенно двигаться вперед и утверждать свое видение. Решение не может быть неправильным, если вы готовы взять за него ответственность. Подстраиваться под чьи-то правила и ограничения – невыносимо для подлинной личности и означает предать свою свободу. Человек должен играть в свою игру. Атеисты переживают возбуждение как возмущение и всеми силами сопротивляются тревоге. Они с легкостью идут на конфликт, отстаивая свое мнение. Виновными могут оказаться и семья, и работа, и турагентство, и абсурдность мира в целом, в зависимости от стороны, которую они займут. Атеисты бесстрашны и непримиримы к ограничениям. Им свойственна нетерпеливость и самоуверенность, прямолинейность и настойчивость. В их мире больше решительности и властности, чем расслабленности и принятия.
  • Теистическая ориентация склонна делать обратное – приуменьшать значимость своенравия и преувеличивать значение чувствительности и бдительного присутствия. В мире многое неоднозначно и не всегда очевидные варианты выбора будут подходящими. Бессмысленно выбирать один из вариантов, если он полностью не избавит от напряжения и лишь создаст правых и виноватых. Напряжение информирует, что пренебрежение любым из интересов может повлечь неприятные последствия. Чтобы принять решение нужно остановиться, отрешиться от известного, признать бренность предпочтений и обратиться к чувствам, на время становясь самим волнением. Экзистенция предваряет трансценденцию, возможность выхода за пределы противоречия и обнаружение большей целостности. В молчаливой открытости присутствия, перед лицом Ничто мы находим освобождение от привязанностей и можем услышать голос бытия (совести). Фактически нужно помнить оба своих интереса и расслабленно пребывать в тревожной открытости ума, предвосхищая рождение в сознании новых вариантов выхода. Решение найдено, если оно «недостижимо для смерти», то есть одновременно удовлетворяет обоим интересам противоречия, проявляет заботу о каждом. Теистам свойственна неуверенность и уступчивость, чуткость и неторопливость. В их мире больше спокойствия и чувствительности, чем требовательности и мужества.

Каждый лагерь обращает внимание на важные аспекты, формирующие наши интересы и смыслы. Решительность, сила воли и способность идти наперекор обстоятельствам не менее значимы, чем неспешность, восприимчивость и желание интеграции. Сторонники атеистического направления смотрят на мир через фильтр «хочу ли я это?», сторонники теистического – через фильтр «напрягает ли это?» Первые в большей степени склонны самоутверждаться, защищать свои права и свободы. Их тема – «Если не я, то кто же?» Вторые склонны к смирению, им ближе идеи гармонизации, сострадания и общественного служения. Их тема – «На все воля пространства/Бога!»

С атеистической точки зрения, выполняющее трансцендентную функцию Ничто – непостижимая тайна. С перспективы религиозных экзистенциалистов – это само божественное. Для тех, кто склонен относить себя к «духовным, но не религиозным», на вопрос можно посмотреть со следующей точки зрения. Если бы моей воле и желаниям Ничто не препятствовало, едва ли возникло бы тревожное состояние, обращающее на себя мое внимание. Все просто шло бы своим чередом. Коль скоро оно возникает, я ощущаю некоторое противодействие свободе своей воли. Далее мы можем сами для себя определить принадлежность этой «другой» воли.

Как минимум, стоит обратить внимание на волю других живых существ, исторически сложившиеся тенденции, «законы» природы и материи. Отчасти это наш собственный прошлый опыт, привычки мышления и деятельности, но, принимая во внимание интуицию и духовный опыт, можно сказать, что ими сфера неизвестного не ограничивается. Попросту говоря, Ничто – это неизвестность, которая может противопоставлять себя нашей воле.

Эту совокупную направленность можно соотнести с волей всего творения или бытия в целом. Тогда Ничто предстает не просто абстрактной таинственной или божественной силой, способной одергивать и вызывать страх, но в значительной мере отражением намерений и ожиданий всех живых существ – волевой инерцией творения. Ее нередко связывают с совестью – совокупной вестью, информирующей, что наши желания конфликтуют с чьими-то интересами. Таким образом, наша воля влияет на всеобщее бытие, а бытие влияет на субъективную волю. В частности, наши желания становятся чьими-то тревогами, а чьи-то интересы становятся нашими волнениями.

Как видно, атеисты и теисты по-разному интерпретируют первичную тревогу. Для атеистов – это одиночество и заброшенность, для теистов – проявление заботы творения. Первые обращаются с экзистенцией лишь как с источником энергии, вторые расшифровывают ее как информационное послание. Атеисты усматривают в напряжении побуждающий волевой импульс, теисты видят в свободной воле возможность для сдачи мирозданию. Первые доверяют своим желаниям и всеми силами избегают тревоги, вторые доверяют тревоге и корректируют ею свои желания.

Для атеистически настроенных людей бытие – это в большей степени борьба и главной задачей видится установление собственного порядка. Их путь – это путь могущества и создания своих игр. Для теистически настроенных людей бытие – это в большей степени страдание и главной задачей видится поиск спасения или пробуждения. Их путь – это путь жертвенности и служения источнику.

Первые исходят из глубинной веры, что «Я есть», и в напряженной ситуации нужно уметь о себе позаботиться. Вторые в душе убеждены, что «меня нет», и если что-то идет не так, нужно восстановить природный порядок, становясь для этого проводником божественной воли. Атеисты уверены, что человек должен надеяться на себя и в пограничной ситуации склонны проявлять немыслимые сверхусилия. Теисты полагают, что человек должен ориентироваться на высшую силу и в момент неопределенности предпочитают притихать и открываться чувствам.

В центре мира атеистов находится человек. Их высшей ценностью является гуманизм – вера в человека, а решения принимаются с опорой на волю и разум. В центре мира теистов находится Бог. Их высшей ценностью является духовность – вера в Бога, а решения принимаются с опорой на чувства. Первые нацелены на удовлетворение желаний человека, которые для них практически святы. Вторые – на поддержание душевного спокойствия и, как следствие, устоявшегося порядка. Для них святы чувства и священный трепет в душе, а желания – корень греха и заблуждений.

Философия одних – это «сиротская» философия бунтарей, болезненно переживающих покинутость и обиженных на мир за возникающую тревогу. Философия других – это успокоенная философия «святош», чувствующих устроенность в Духе и болезненное чувство вины, что своими беспечными желаниями препятствуют вселенской гармонии. «Тварь ли я дрожащая или право имею?» – дилемма атеистического самоощущения. «Есть ли еще время сориентироваться или уже требуется что-то решать? Это проявление гордыни или богоугодное решение?» – дилеммы теистического. Первые порождают смыслы сами. Вторые ищут предназначение и находят смыслы в гармонизации осознаваемых в поле восприятия напряжений.

«Вина есть то, благодаря чему совесть может взывать к нашей самости, к нашей подлинности. Человек виновен изначально — он виновное бытие. Быть виновным — это и есть собственно быть», писал Хайдеггер, упуская равную вине по масштабу тему обиды.

В той же ситуации, где атеисты превозносят роль бунтующего своеволия, теисты переоценивают значение прислушивания к бытию и обращенности к высшему смыслу. Для первых свободен тот, кто волен делать все, что пожелает. Для вторых – тот, кто свободен от страстей и привязанностей. Атеист считает себя свободным в той мере, в какой он способен получать желаемое. Теист свободен в той мере, в которой он может не реагировать на раздражение и позволить всему быть. Альбер Камю определял жизнь как высшую ценность, а способность бороться со смертью как великое умение. Хайдеггер утверждал, что свободен лишь тот, кто сознательно идет к смерти, то есть навстречу трансценденции, предвосхищающей расширение и изменение.

Для Сартра свобода – неограниченная сила отрицания, для Шестова – познанная необходимость. Атеистический идеал свободы – это могущество, независимость и возможность отождествления, теистический – открытость, взаимозависимость и возможность разотождествления. Для атеистов человек – властелин субъективного мира, для теистов – частица огромной космической мозаики.

Жан-Поль Сартр, флагман атеистического направления, так описывает свое видение:

«Достоевский как-то писал, что ‘если бога нет, то все дозволено’. Это – исходный пункт экзистенциализма. В самом деле, все дозволено, если бога не существует, а потому человек заброшен, ему не на что опереться ни в себе, ни вовне…

Если бога нет, мы не имеем перед собой никаких моральных ценностей или предписаний, которые оправдывали бы наши поступки. Таким образом, ни за собой, ни перед собой – в светлом царстве ценностей – у нас нет оправданий. Мы одиноки, и нам нет извинений. Это и есть то, что я выражаю словами: человек осужден быть свободным».

В ответ Карл Ясперс предупреждает об опасностях волюнтаристской трактовки экзистенциализма:

«Экзистенция нуждается в трансценденции, благодаря которой она, не создающая саму себя, впервые выступает как независимый источник в мире; без трансценденции экзистенция становится бесплодным и лишенным любви демоническим упрямством».

Сталкиваясь с трудностями, атеист часто склонен сначала отстаивать даже самые незначительные интересы, а потом задумываться, действительно ли они важны. Его первая реакция – несогласие. Если он и уступит под влиянием аргументации и здравого смысла, то будет переживать это как поражение и может затаить обиду. В случае опасности теист скорее испытает стеснение за свои желания и откажется от замысла, предаст интересы и ценности, чем станет их защищать. Его первая реакция – согласие и терпение. Если же он вступится в «праведное» противоборство, то это будет скорее истеричное безрассудное и жестокое проявление, за которое теист может потом испытывать глубокое чувство вины и раскаяние.

Интересно, что оба лагеря называют мировым злом обезличивание. Однако понимают они его диаметрально по-разному. Сартр связывал его с пассивностью и конформизмом, с нежеланием заявлять особое мнение или более широко – с отказом от выбора. Хайдеггер связывал его с утратой подлинности, увлеченностью миром, растворением в поверхностных обывательских интересах, нежеланием быть в контакте с совестью и чувствовать свою экзистенциальную природу. Сартр обвинял инертность и покорность, Хайдеггер – забвение и увлеченность мирскими желаниями.

Таким образом, атеисты склонны обвинять теистов в безволии и малодушии, в неспособности отстоять человеческое достоинство. В ответ им доносятся обвинения в духовной пустоте: можно посещать церковь, но при принятии повседневных решений ориентироваться на потребление. Первые расположены к личностному развитию, вторые видят смысл во взрослении души. Одни убеждены, что люди изначально равны. Другие уверены, что души изначально не равны. Образ сверхчеловека для первых – интеллектуальный гений, возбуждающий в широких массах более тонкие и сложные желания. Образ сверхчеловека для вторых – духовный мастер, способный видеть амбивалентность и указывать на захваченность желаниями в тончайших человеческих проявлениях.

Обе стратегии работают в некоторых случаях и подводят в других. Не в меру увлеченные возможностью творить реальность по своей воле, напористые атеисты обычно сталкиваются с непониманием и конфликтами, необходимостью оправдываться и защищаться. Они страдают от одиночества, невозможности в полной мере проявить свой творческий потенциал и приходят к смертельной усталости от постоянного сопротивления. Не в меру принимающие, безразличные и жертвующие собой теисты встречаются с болезненной потерей значимых людей, возможностей, положения и покоя, с необходимостью проявлять волю и мужество, отстаивая свои интересы. Отворачиваясь от посланий тревоги, от ужаса небытия, атеисты в итоге находят свои чувства, вспоминают трепет перед Богом. Избегая проявления божественной воли, теисты в итоге находят сдерживаемую ими агрессию, требовательность и желание по-своему обустраивать мир.

Информируя о значимости своих сфер в вопросах смысла, обе ориентации заслуживают благодарности, однако они, как и прочие, претендуют на знание природы напряжения. Причину дискомфорта в ситуации каждая находит в недрах своих предпочтений – или в недостатке решительности или в недостатке чувствительности. При этом каждое направление раздражает противоположная сторона, которую они упрекают за возникающие неприятные симптомы.

  • Атеисты страдают от высокой тревожности в мире абсурда, невыносимой тяжести свободы –

экзистенциальных явлений, от которых они упорно избавляются волевыми методами: большей авторитарностью, доминированием и упрямством (а также антидепрессантами).

  • Теисты страдают от своих неудовлетворенных желаний, от искушений и пристрастий –

волевых явлений, от которых они упорно избавляются экзистенциальными методами: увеличением открытости и чувствительности.

Не удивительно, но симптомы и предлагаемые стратегии и здесь находятся в разных измерениях!

Ни одно из частичных решений не является мудрым. Ни одно полностью не устраняет напряжение! Ужас несуществования, страх перед неизвестностью, перед ростом тревоги и распирающей изнутри энергией, заглушается атеистами накачиванием собственной силы и власти, воинственностью, произволом, нескончаемой борьбой за права человека, будь то социальная деятельность или личный бизнес. Ужас наказания, страх ошибиться и принять решение, далекое от умиротворенного состояния, сохраняющее напряжение и конфликтность, компенсируется теистами послушанием, равнодушием, подавлением личной воли и желаний. Страх забыться в наслаждении желаниями и сопротивление им обычно порождает теневые аспекты психики, мучительное бессознательное вожделение и одновременно идею сдачи высшей силе ради «спасения» от него.

В обоих случаях остается напряжение и враждебные аспекты опыта. Однако силовое продавливание интересов не возвращает внутренний покой, а устранение от принятия решений и бесконечное отпускание не делает мир более гармоничным. Последовательный теизм в итоге приводит к желанию тверже и активнее заявлять свою благую весть в мире, проявлять созидательную инициативу, играть в свою игру. Несмотря на неизбежное несовершенство и страдание, деятельно утверждать послание совести и чувств. Последовательный атеизм приводит к желанию расслабиться, сдаться тревоге, признать высшую мудрость Духа и принять стратегии, способные уменьшить напряженность (так Сартр впоследствии отказался от своих ранних экстремистских идей, а Хайдеггер от своего радикального субъективизма).

Собственно говоря, именно сторонников теистического направления можно считать в полной мере экзистенциалистами. Атеистический экзистенциализм имеет много общего с иррационализмом, с той лишь разницей, что Ницше утверждал превосходство воли над разумом, а Сартр утверждал превосходство воли над бытием (или тревогой). Хотя энергия Сартра была более созидательной и направленной на гуманистические идеалы, его возвеличивание свободы воли созвучно Ницше:

«Свобода означает, что мужественные, воинственные и победоносные инстинкты господствуют над другими инстинктами, например над инстинктом ‘счастья’. Освободившийся человек, тем более освободившийся ум, попирает ногами все то презренное благоденствие, о котором мечтают мелочные лавочники, христиане, коровы, женщины, англичане и прочие демократы. Свободный человек — это воин. Чем измеряется свобода, как у индивидов, так и у народов? Сопротивлением, которое надо преодолеть, трудом, затраченным на то, чтобы оставаться наверху». Ф. Ницше

Фигурами-антиподами, представляющими две ориентации без преувеличения можно назвать Жана-Поля Сартра и Мартина Хайдеггера. Их судьбы ярко демонстрируют различие философий.

  • Ж.-П. Сартр: политический активист, борец за независимость Алжира, один из символов революции 1968 года во Франции, член международного трибунала по расследованию военных преступлений во Вьетнаме, член Всемирного Совета Мира и многочисленных демократических организаций, лауреат Нобелевской премии по литературе, лидер французской интеллектуальной элиты. Активный защитник униженных, Сартр не особо считался с властями и оппонентами, в результате чего он сам и редакция его журнала подвергались нападениям, а его квартиру неоднократно взрывали.
  • М. Хайдеггер: преподаватель теологии и философии, член НСДАП с 1933 года, поставлен нацистами ректором фрайбургского университета, где работал до конца войны. В апреле 1945 года во Франции был подвергнут суду, который подтвердил сознательную поддержку нацистской идеологии и запретил заниматься преподавательской деятельностью.

Здесь нет места осуждению, но глубокая благодарность каждый из них проживал важное послание, играл в свою игру. Едва ли могло быть иначе. Высокая чувствительность предполагает высокую тревожность, а низкая – бесстрашие. Однако здесь немало иронии: Сартр провозглашал жизнь, но играл со смертью. Хайдеггер призывал идти в смерть, но цеплялся за жизнь. Сартр хотел познать свободу и прожил жизнь в служении. Хайдеггер хотел познать совесть и прожил разные грани малодушия. Отрицание любых аспектов игры обычно бессознательно ведет к ним навстречу. Это характерно для большинства биографий, и прежде всего ярких философов.

Хайдеггер был далеко не единственный, кто обжегся с нацизмом. Слабость своих философских позиций показали также многие тибетские ламы и японские роши, проявив чрезмерную лояльность, принятие и неразборчивость. Как утверждал Камю, безнравственны благодушно-оптимистические уверения, что жизнь прекрасна и мы живем в лучшем из миров. Причина такой кармы находится в одном ряду с причинами, приведшими к падению созерцательной твердыни – Тибета и разрухе в Индии. Это теистическая склонность к «духовным» убеждениям в стиле «все уже совершенно», «отбрось свой ум», «ты не деятель», «следуй Дао», «не волнуйся о будущем», «будь здесь и сейчас», «ты есть То», «мы – единое сознание», «сохраняй осознанность и просто будь»!

*Справедливости ради, достижение просветления предполагает абсолютную сдачу воле творения, состояние умирания отдельной самости, отказ от способности понимания и растворение в Духе. Однако важно не путать стратегию счастливой жизни с руководством к духовной практике, иначе жизнь может постигнуть катастрофа, подобная произошедшей с Тибетом. Задержка дыхания может быть полезной как элемент практики, однако жизнь в таком состоянии обычно длится недолго. В некотором смысле познать Бога – значит познать предельную степень трепета, ужаса и гнева, как высшую ясность и блаженство.

*Здесь и далее под умом понимается все, что не является экзистенцией, напряжением или чистым неконцептуальным возбуждением: любые объекты восприятия с формой или без формы. Под разумом понимается только воображающий и размышляющий аспект ума, отличный от воли.

Напрашивается замечание, что воля творения – это не только воля Бога и она не всегда благая. Спокойствие и мир – далеко не всегда добро, а агрессия и конфликты – не всегда зло. Во многом, воля пространства – это волевая инерция других живых существ, которая, как в случае с нацизмом, может быть столь же демонической, сколь опасной для жизни. Смирение перед неизвестностью, подчинение воле творения, обесценивание своей воли может оказаться таким же разрушительным для личности, как и прямое противостояние. В любом случае будет оставаться напряжение. Чтобы его снизить энергия сопротивления должна найти выход, но более зрело и искусно.

Несмотря на все, Хайдеггера можно по праву назвать первым великим западным учителем недвойственности, более мощным и проницательным, чем современные учителя неоадвайты, которые легко путают недвойственное состояние и недвойственное воззрение (благослови их Бог!). Хайдеггер дал введение в природу бытия и разъяснил суть экзистенции, которая в буддизме носит название природы ума. В его работах можно найти немало схожести с философией буддизма.

Например, идея о том, что не человек обладает экзистенцией, а скорее экзистенция обладает человеком, очень созвучна известному дзенскому коану «Обладает ли собака природой Будды?» Сравнение зова совести с ударом молнии относит нас к буквальному переводу термина «ваджра», символизирующему изначальную пробужденную основу, нерушимое естественное состояние. Центральная мысль его фундаментального труда «Бытие и время» может быть определена как тождественность времени и бытия, бренного мира и безвременной основы, пронизывающей и составляющей все сущее, что равнозначно знаменитой цитате из буддистской «Сутры сердца» «пустота есть форма, а форма есть пустота!» В этом смысле Хайдеггера можно смело назвать Буддой европейской философии.

Одним из ключевых посланий, оставленных Хайдеггером, была переоценка роли нигилизма, ставшего знамением нового времени и указавшего, что прежние цели и ценности пошатнулись. Критическое отношение к прежним ориентирам предвосхитило заступающий на место мифического Бога и власти ума авторитет совести – истину бытия, духовное руководство, основанное на прислушивании к бытию и расшифровке его посланий. Однако Хайдеггер делал акцент на полном подчинении всех устремлений голосу совести, жертвенное отдавание себя в распоряжение бытию (что отчасти свойственно популярному буддизму и православию), в то время как мудрый подход предполагает взаимное согласование индивидуальных интересов и интересов всего творения. В таком случае людям остается возможность для игры, творчества и самовыражения.

Русский философ Николай Бердяев описывал это противоречие следующим образом:

«Есть истинная и ложная критика гуманизма. Основная ложь в идее самодостаточности человека, самообожествлении человека, то есть в отрицании богочеловечности. Подъем человека, достижение им высоты, предполагает существование высшего, чем человек. И когда человек остается с самим собой, замыкается в человеческом, он создает идолов, без которых не может возвышаться. На этом основана истинная критика гуманизма.

Ложная же критика отрицает положительное значение гуманистического опыта и ведет к отрицанию человечности человека. Это может вести к бестиализации, когда поклоняются бесчеловечному богу. Но бесчеловечный бог нисколько не лучше и даже хуже безбожного человека. В истории христианства часто утверждался бесчеловечный бог, и это и привело к появлению безбожного человека».

Мы снова возвращаемся к подлинной философии, к центрирующему пониманию, что любой смысл в равной степени формируется и волевым усилием и запредельным источником, и субъективным намерением и возбуждением в пространстве восприятия, ни что из которых не является более значимым. Интересы и желания обусловлены как страхом потери, так и агрессией на достижение. Даже смысл жизни отчасти является результатом нашего выбора, а отчасти обусловлен судьбой.

Выбор объекта внимания – это отчасти наше решение, а отчасти тревожное предложение из пространства. Как отмечал Жак Лакан, «человеческое желание есть желание другого». Это значит, что мы можем хотеть только то, что вызывает ощутимое напряжение со стороны Ничто или Духа. Любое намереваемое действие направлено на удовлетворение чьих-то потребностей, будь то общество, другой человек или собственный организм. Сами того не осознавая, мы отчасти служим творению, проявляя заботу о беспокойствах, которые способны почувствовать в поле. Причем, в одних и тех же ситуациях нас цепляют разные напряжения! С этой точки зрения творение переполнено смыслами. Все что не безразлично – потенциальный источник смысла. Достаточно открыться чувствам!

Нам интересно то, что нас беспокоит, и мы обеспокоены тем, что нам интересно. Желания человека отражают степень его чувствительности, а чувствительность – характер его желаний. Воля и бытие взаимозависимы и определяют друг друга как дополняющие аспекты образующей их границы. В этом смысле на тревогу можно смотреть как на неизбежные творческие трения наших желаний в пространстве общей игры. При этом степень дискомфорта определяется как силой нашей воли, так и степенью восприимчивости.

Причина же страданий и волнений связана не столько с желаниями ненасытного «эго» и тяжестью бессмысленного бытия, сколько с самим граничным напряжением, отражающим несогласованность между свободой воли и необходимостью учитывать тревогу, между твердостью и открытостью, между агрессией и трепетом, между обидой и виной, между желаниями и чувствительностью. Особенно ясно оно обнаруживается в пограничных ситуациях. Вечные вопросы в момент напряжения: «это моя слабость или мое сопротивление?», «сильнее напрячься или отпустить?», «вмешаться или пройти мимо?», «настоять на своем или согласиться с общим настроением?», «создать свою игру или присоединиться к чьей-то?»

Обе стороны вносят свой вклад в поддержание волнения и должны быть приняты во внимание для устранения дискомфорта. Так в пространстве восприятия мы замечаем две устойчивые тенденции, противоречивые интересы, между которыми обнаруживается напряжение:

  • желание утверждать свою волю и свою игру, проявлять заботу о своем мире;
  • желание открываться, волноваться, чувствовать причастность ко всему творению

(точнее отпускание всех желаний и расслабление в чистом принимающем присутствии).

Каждая тенденция поддерживает связь с соответствующим измерением. Выбор только одного из них не может обеспечить мудрое решение. Атеисты несговорчивы, склонны бунтовать и откровенно доминировать, однако чувствуют они себя незащищенными, испуганными и глубоко одинокими. Теисты склонны избегать конфронтации, проявлять чрезмерную терпимость и покорность, что чревато неуважением к своим границам, приводит к депрессиям и потере смысла. В мире обоим находится место. Мудрый подход предполагает уважение к каждому измерению переживания и понимание двойной причинности – дискомфортное напряжение связано с дисбалансом двух составляющих и требует нахождения устойчивого динамического равновесия.

Чем меньше мы желаем, тем выше наша тревожность и наоборот, чем меньше мы присутствуем, тем неукротимее страсти. Наши выборы не могут быть полностью гармоничными, но и отказаться от выбора мы не можем. Чем более мы медитативны и чувствительны к напряжениям в пространстве восприятия, тем более мы осознаны и адекватны реальности, но тем меньше наша способность практически реализовывать свое видение. Чем более мы активны и настойчивы, тем больше влияние оказываем на действительность, но тем чаще мы ошибаемся и пропускаем тревожные сигналы. Чувствующие люди не достаточно активны, а активисты не достаточно чувствительны. Такова глубокая болезненная дилемма этого противоречия.

Недвойственная мудрость не просто предполагает благодарное учитывание обоих аспектов, но необходимость ПОЧУВСТВОВАТЬ В КАКОЙ МЕРЕ в каждой напряженной ситуации нужно учитывать интересы своей воли и интересы бытия для их гармоничного согласования, установления баланса и избавления от беспокойства. Для этого мы обычно начинаем проявлять заботу, в процессе которой выражаем больше уверенности и решительности, и одновременно открываемся присутствию, внимательно прислушиваемся к направляющим посланиям чувств и интуиции.

Мудрость трансформирует тревожность в заботливую игривость, которая проявляется как божественное повеление воплощенного творца, когда личная воля вступает в резонанс волей творения. Каждое направление отчасти право, но критерием истинности выступает облегчение, а не правота. Не остается недовольства ни своими желаниями, ни тревожностью пространства – оба измерения в должной мере уважаемы, любимы и учтены. Так проявляется естественный подход в отношении пятой пары взаимозависимых философских ориентаций.

Обратите внимание, с какими уроками жизни Вы сами чаще всего сталкиваетесь?
С теми, которые демонстрируют взаимосвязь и единство всего живого, или с теми, которые учат помнить о нашей отделенности и признавать личные интересы?

Разрыв на границе воля/бытие связан с целым классом парадоксов, называемых парадоксами всемогущества. В разных вариациях этот парадокс известен с древних времен. В VI веке Дионисий Ареопагит упоминал о версии апостола Павла, звучавшей как «может ли Бог отрицать себя». Современная формулировка может выглядеть следующим образом:

Может ли всемогущее существо создать камень, который оно само не сможет поднять? Если это получится, значит, оно утратило свое первоначальное могущество. Если нет, то оно и не было всемогущим.

Тонкость этого парадокса в том, что успешность выполнения задачи не удостоверяется умом. Способность мочь предполагает возможность разрешить беспокоящую ситуацию, снять некое напряжение. Без напряженной ситуации и тревожащегося о ней субъекта мы просто не можем говорить ни о результате, ни о могуществе. Как минимум потому, что некому засвидетельствовать удалось ли уменьшить напряжение от применения воли. Критерием решения служит сниженная тревожность субъекта, а в данном случае обеспокоен тот, кто бросает всемогуществу вызов, а не оно само. Ум не может подменить экзистенцию и подтвердить снижение беспокойства. Он не чувствителен, у него попросту нет методов для оценки боли и дискомфорта.

Как было показано выше, желание сочетает одновременно два аспекта – свободу и необходимость. Чтобы случилось разрешение ситуации, чтобы что-либо захотеть и затем это смочь, оба аспекта должны иметь место. В данном случае предполагается неограниченная воля существа, но не задан контекст, вызывающий тревогу. Иначе говоря, зачем ему нужно создание камня? На это желание не возникает импульса, нет движущей причины. Такой вопрос не имеет смысла без дополнительного контекста. Это подобно вопросу «может ли президент делать маникюр, выступая на пресс-конференции»? Желание без воли также несостоятельно как желание без насущной потребности. Не зависимо от того, может ли существо создать такой камень или нет, это не будет связано с ростом или снижением его беспокойства, и значит, не преуменьшает могущество.

Уходя от задания контекста и перекладывая проверку результата на всемогущество, мы фактически остаемся в концепциях ума и теряем контакт с реальностью, с болезненным вызовом ситуации. Подобно тому, как выражение «Я лгу» не содержит понятного смысла, формулировка парадокса, предполагающая, что всемогущество должно само создавать и решать свои задачи, не содержит реальной проблемы. Всемогущее существо при таком определении не может иметь желаний. Чтобы они появились, нужно другое существо и трение в пространстве их общности. Поэтому, в частности, Бог (Ничто или Источник) не может быть охарактеризован как «всемогущий», он остается вне двойственных определений ума и его непросто взять на «слабо».

Принцип двойной причинности предполагает, что желания возникают на стыке двух измерений и поддерживаются ими обоими. Природа парадокса – в фундаментальной двойственности. Волевая намеренность встречает здесь тревожную необходимость. Пограничные ситуации демонстрируют, что интерес и способность хотеть невозможны без поддержки любого из них. Экзистенциализм помогает выйти из ума, вспомнить о чувствах и напоминает, что истинное могущество определяется не концепциями ума, а реальным проявлением в мире, способностью влиять на волнения.

Этой паре измерений соответствует коан «кто тот мастер, который направляет внимание»? Фактически мы разобрали его в качестве примера, выяснив, что внимание направляется как нашей собственной волей, так и возникающей в пространстве восприятия тревогой. Мы испытываем болезненные состояния всякий раз, когда между ними происходит рассогласованность. Ниже еще один пример на эту границу. Прямая передача от мастера, введение в природу ума – это важное событие в жизни любого ищущего или монаха, когда тревожная неопределенность узнается им как свое изначальное лицо:

Однажды мастер Донг Са принял монаха из далекого монастыря, говоря:

Когда я был в вашей стране, вы сделали для меня много доброго, поэтому сегодня мне хотелось бы сделать подарок вам.

Он указал на каменного льва и спросил:

Видите этого льва?

Да.

Слышите его рычание?

Монах пришел в замешательство и не мог ничего ответить. Мастер Донг Са сказал:

Это мой вам подарок.

...

Комментариев (0)